Уж ты думай, моя головушка, думай думу, по продумайся! 1 страница

Федор Крюков

ЗЫБЬ

Повесть

I.

Пахло отпотевшей землей и влажным кизячным дымом. Сизыми струйками выползал он из труб и долго стоял в раздумье над соломенными крышами, потом нехотя спускался вниз, тихо стлался по улице и закутывал бирюзовой вуалью вербы в конце станицы. Вверху, между растрепанными косицами румяных облаков, нежно голубело небо: всходило солнце.

И хлопотливым, веселым шумом проснувшейся заботы приветствовало восход все живое население станицы. Неистово орали кочета; мягким медным звоном звенело вдали кагаканье гусей; вперебой блеяли выгнанные на улицу овцы и ягнята - как школьники, нестройным, но старательным хором поющие утреннюю молитву; в кучах сухого хвороста сердито-задорно считались между собой воробьи. Шуршали по улице Уж ты думай, моя головушка, думай думу, по продумайся! 1 страница арбы с сеном. На сене, сердито уткнувшись вниз железными зубьями, тряслись бороны. Скрипели воза с мешками зерна - народ в первый раз после зимы выезжал на работу в поле, на посев. Звонкое, короткое хлопанье кнута сменялось то отрывистым, то протяжным бойким свистом и переплеталось с добродушно грозными, понукающими голосами:

- Цоб! К-куда? Цобэ, перепелесый, цобэ! Гей, бычки, гей! Цоб-цоб-цоб!..

Старая серая кобыла Корсачная, уже с час запряженная в арбу, уныло слушала эти пестрые, давно знакомые ей звуки бестолково-радостного волнения и суеты. Она знала, что предвещают они двухнедельную полосу тяжелой, изнурительной, выматывающей все силы работы.

Бока Уж ты думай, моя головушка, думай думу, по продумайся! 1 страница у Корсачной были желтые от навоза, шея местами облезла, а спина - острая, как пила. Была она ровесницей Никифору Терпугу - чернобровому молодцу, который наваливал теперь на арбу пятерик с пшеницей, семена. Шло им по двадцатому году. Но он только входил в силу, расцветал, а она уже доживала свой трудовой век, старушка с отвисшей нижней губой, с согнутыми коленями, с глубокими ямами над умными, унылыми глазами. Проработала она на семью Терпугов почти 17 лет, принесла им шесть жеребят, и в прошлом году ее последний сын пошел в полк под старшим сыном вдовой Терпужихи - Родионом. Знавала когда-то Корсачная веселые, беззаботные весны Уж ты думай, моя головушка, думай думу, по продумайся! 1 страница, пору любви и резвой свободы - в те времена пускали ее в плодовой табун, - но было это уже давно и так забылось, как будто и не было совсем. А теперь - вот уже сколько лет подряд - весна --это значит - быть впроголодь и таскать на себе безобразно-неуклюжую, ехидно-цепкую борону, увязая ногами в тяжелой, кочковатой пашне, таскать от зари до зари, кружась все на одном поле, напрягая последние, скудные силы, чудом уцелевшие от голодной зимы.

Никифор - тот рад чему-то. Может быть, тому, что влажный воздух весеннего утра ползет ему за шею и приятно щекочет молодое, сильное тело. Или тому, что он теперь Уж ты думай, моя головушка, думай думу, по продумайся! 1 страница за хозяина, главный работник и кормилец в семье, в первый раз едет на свою работу, а раньше, пока не ушел в полк брат, жил по людям...

Выбежал трехлетний Дениска, племянник Никифора. Босой, без шапки и без штанишек, спросонок он дрожал, стучал зубами и поджимал коленки под рубаху. Но не шел в избу, требовал от бабки, чтобы она посадила его на арбу и дала в руки вожжи. Занятая сборами Терпужиха, озабоченная тем, чтобы не опоздать против людей, звонко шлепнула Дениску по затылку, и он заплакал басом. Но когда Никифор мимоходом подхватил его и с размаху бросил на арбу, почти воткнул в Уж ты думай, моя головушка, думай думу, по продумайся! 1 страница сухое мелкое сено - луговой кипец, - он сразу утешился и осторожно, вкрадчивым топом напоминания сказал:



- Дядя, а лисичку-сестричку поймаешь?

Никто не ответил ему. И дядя, и бабка повернулись к нему спинами и долго крестились широкими, торопливыми крестами на прелую крышу хаты, из-за которой глядели на двор облезшие главы церковки.

Отворили ворота. Серая кобыла вздохнула и, не дожидаясь понукания, сдвинула с места арбу. Арба закряхтела, встряхнулась, подбросила Дениску назад, и в его глазах на мгновение запрокинулась маленькая лужица, отражавшая облака в диковинной глубине, а ближе - задумавшуюся курицу и черную ветку старой груши. Потом тряхнула его в сторону Уж ты думай, моя головушка, думай думу, по продумайся! 1 страница, толкнула в другую и начала качать, как в зыбке. И было это так восхитительно, что совсем забылся холод, перебегавший по спине мелкими, колючими мурашками, и радостным трепетом пробежал по всему телу неудержимо резвый смех.

Переулком выехали за станицу, в степь, и перед глазами Дениски открылось нечто новое, дух захватывающее: в тонком, прозрачном тумане дали, лиловые на краю земли, а ближе подернутые нежным бархатом первой зелени, - простор невиданный, полный движения и звуков. Тихо шевелились, покачиваясь и поскрипывая, сотни арб. Медлительно-мерно шагали лошади и быки, все тощие, костлявые, издали маленькие, словно игрушечные - вон те, что всползли уже на отлогую гору и сейчас Уж ты думай, моя головушка, думай думу, по продумайся! 1 страница нырнут за черту, отделяющую небо от земли. И стояли в воздухе разливистый свист погонцев и юркий, остерегающий свист проворных сусликов, мерное тарахтенье колес, веселые, перекидывающиеся голоса людей, мягко звучащие под этим чудесным высоким шатром.

За кузницей бабка сняла Дениску с воза - надо было возвращаться домой. Дениска заорал, завизжал, стал брыкать-" ся, царапаться. Старуха с трудом удерживала его на руках, уговаривала, сулила что-то заманчивое. Но он ничего не слушал и, весь охваченный отчаянием, кричал и глядел полными слез глазами вслед за подрагивавшей и качающейся арбой. Не было уже видно милой Корсачной, лишь изредка мелькала из-за Уж ты думай, моя головушка, думай думу, по продумайся! 1 страница воза широкая, равнодушная спина дяди Никишки. Возле ветряка, на повороте дороги, мелькнула на миг и Корсачная, а потом все - и она, и дядя Никишка, и арба - скрылось за растопыренными крыльями мельницы и утонуло в живом потоке озабоченного движения...

А молодому Терпугу было безотчетно весело, душа смеялась и резвилась от непривычно-радостных ощущений самостоятельного хозяина. Хоть и скудно, и бедно против людей, - одна животина, одна борона, - но все-таки работник своей полосы, а не чужой. И давала крылья юная самонадеянность, грезила о какой-то особой удаче, о богатом урожае, гнала мысль об унизительной бедности. Хотелось разверту, простору, нарядной, независимой жизни - не той Уж ты думай, моя головушка, думай думу, по продумайся! 1 страница, какая была безнадежно знакома с детских лет, тесной, полной обидной нужды и мелкой заботы, а другой, с недавней поры неотвязно смущавшей воображение.

Он стал грезить о ней, об этой новой, просторной жизни, когда познакомился с книжками - с теми, что прислал слесарю Памфилычу его сын из Риги. Они сразу наполнили все его существо сладкой отравой новых, неведомых раньше мыслей, беспокойством вопросов и смутных исканий, волнующими мечтами. И как-то сразу показалось скучно и неуютно в старой хате-пятистенке со слепыми окошками, с пропревшей крышей. И все прорехи привычной жизни, почти незаметные раньше, упрямо полезли в глаза. Двор походил Уж ты думай, моя головушка, думай думу, по продумайся! 1 страница на разоренный аул. Давно требовали починки покачнувшиеся хлевушки и раскрытый сарай. Осыпалась в нескольких местах и полегла городьба. Надо было давно поднять, поправить. Но не с чем взяться: ни хворостинки, ни колышка, ни лишнего острамка соломы - ничего... В пахоту, в покос, в молотьбу приходилось бросать свою работу и наниматься в люди, чтобы сколотить на одежду, на обувку, на мелкий расход по дому. Этот мелкий расход, - бесконечная цепь незаметных, ничтожных, но неизбежных трат, - был беспощадно требователен своей неотложностью: соль и деготь, мыло на стирку, спички, иголки и нитки, церковные свечи даже - все было необходимо нужно. Из скудного хозяйства продать было нечего Уж ты думай, моя головушка, думай думу, по продумайся! 1 страница: ни овцы, ни поросенка, ни телка не осталось. Была пара молодых бычат да корова - избыли на снаряжение Родиона в полк. Удержалась одна старая кобыла Корсачная...

И оттого, что каждый кусок был на счету, жене Родиона, с грудным ребенком на руках, пришлось идти в работницы к вдовому старому попу - он охотно нанимал красивых баб.

И матери приходилось наниматься на поденную работу: поливать сады, таскать кизяки, полоскать белье. А у нее была грыжа, и часто старуха голосом кричала от невыносимых болей, "каталась от живота". Была она твердо и спокойно уверена, что дойдет "свой час", внезапный и неизбежный, и свою душу богу отдаст она Уж ты думай, моя головушка, думай думу, по продумайся! 1 страница непременно на работе. И об одном лишь старуха мечтала робко и трепетно: лишь бы не умереть без покаяния...

Шел Никифору двенадцатый год, когда умер его отец. Был человек на редкость здоровый, силач, гуляка, весельчак, а умер почти внезапно, прохворавши всего один день. Опытные люди поясняли: нутряная сибирка... И вот с той поры пришлось Никишке возрастать по чужим людям, сначала погонцем, пастушком, а потом и всякую работу работать. Узнал он и голод, и нужду, и обиды. Но вырос, окреп, выровнялся. И в толпе сверстников скоро стал заметен, как молодой дубок среди вербовой поросли. Сила, единственное отцовское наследство, ключом сейчас Уж ты думай, моя головушка, думай думу, по продумайся! 1 страница бьет через край, играет и кипит кровь, душа звенит, поет и жадно грезит о чем-то громком, дерзком, героическом... И та серая, цепкая, безмолвно жесткая нужда, которая упрямо силится отягчить ему крылья, не может сокрушить его ясной жизнерадостности и молодечества. Есть какая-то неискоренимая уверенность в нем, что все это - временно и обречено на скорое исчезновение.

Прошлую осень, с Успенья до Козьмы-Демьяна, он жил в работниках у Соса. За это, по уговору, Сое запахал Терпужихе три десятины пашни и насыпал пятерик пшеницы на семена. Зимой, когда подъели всю муку, был большой соблазн смолоть эти семена и Уж ты думай, моя головушка, думай думу, по продумайся! 1 страница попробовать, сколь вкусны будут мягкие пышки из них. Но кое-как извернулись, дотянули до весны. Продали луговые пайки и взяли еще десять пудов. И вот Корсачная привезла теперь на пашни этот драгоценный груз, залог будущих надежд и упований...

Отсыпал Терпуг зерна в порожний мешок, завязал концами шерстяного домотканого кушака два угла, чтобы можно было надеть мешок через плечо, и обернулся на восток помолиться. Довольно равнодушен он был к Богу и редко вспоминал о нем. Но когда начал теперь без слов креститься на косицы серых, растянутых тучек, что-то мягкое, влажно-теплое тихо всколыхнулось в глубине, прошло по сердцу и Уж ты думай, моя головушка, думай думу, по продумайся! 1 страница от сердца к глазам... Слезы навернулись, внезапные слезы умиленного порыва и детского доверия... О, оглянись Ты, Неведомый и Всемогущий, оглянись на эту беспомощность и робкие надежды копошащихся тут людей! Пошли дождичка, Господи! Благослови эту скудную пашню... Господи!..

Потом надел мешок через плечо и, слегка согнувшись, медленно, с расстановкой переступая широко расставленными ногами по сыроватым комьям пашни, начал рассевать. Тускло-золотистые зернышки с легким шуршаньем прыгали, разбегались и прятались по бороздам. Шептал что-то в уши степной ветерок. Звенели-заливались невидимые жаворонки. Фыркала кобыла у арбы: после соломы, приевшейся за зиму, рада была сенцу, которого отведала в первый раз лишь вчера Уж ты думай, моя головушка, думай думу, по продумайся! 1 страница вечером. И старалась не думать о том, что балуют ее этим лакомством перед тяжелой работой. За буераком глухо, мягко звучали голоса погонцев. И вся степь, пробудившаяся, но еще обнаженная и зябкая, шевелилась и звучала пестрыми голосами, как широко раскинутый лагерь с кибитками, лошадьми, быками. Вон полосами еще тянутся запоздавшие скрипучие воза с зерном и сеном. Возле них люди в зипунах, в шубах, в теплушках. Терпуг почти всех угадывал издали - по лошадям, по подводам. И было весело чувствовать себя самостоятельным участником в этом первом, таком таинственно-значительном и торжественном дне труда на лоне земли-кормилицы...

Он заметал с полдесятипы и остановился. Хватит Уж ты думай, моя головушка, думай думу, по продумайся! 1 страница на день. Снял борону с арбы, приладил постромки, впряг кобылу.

- Ну, родимушка, потрудись! Но, Господи, бо-слови!

Повел. Корсачная, непривычно широко, неловко расставляя ноги и застревая в бороздах, заспешила, засуетилась. Борона запрыгала по комьям. Никифор, шагая рядом большими, подпрыгивающими шагами, закричал:

- Но-но-но-по-о! Н-но, не робей! Но, старушка, по-о!.. Эх, ты, Мар-фунь-ка!..

Ласково понукающий крик, почмокиванье и свист, похожий на коленца и трели жаворонков, напев раздумчивой песенки - все бесследно тонуло в степном просторе, переплетаясь с другими голосами и звуками, далекими, заглушенными расстоянием.

Что-то могущественное, почти неодолимое было в Уж ты думай, моя головушка, думай думу, по продумайся! 1 страница этих трех десятинах взрытой, истощенной земли. Скрыла она свои грани, слилась с другими полосами, раздвинулась вдаль и вширь. Впереди и сзади, направо и налево, до дымчато-голубого горизонта, все изборождено, взрыто извилисто-дрогнувшими полосками. И буро-черные комья земли лежат, словно притаились, как насторожившаяся темная, несметная стая. Ждут... Обнаженно-бедно все кругом, серо, неласково. Обжигает лицо сухим холодом жесткий ветерок, шумит в голых, красных, словно озябшие пальцы, ветвях кучерявых степных яблонок, в сизой, колкой сетке терновника, в пустых окошках полевых хаток. Тени облаков с смутными очертаниями безмолвно скользят по черным коврам взрытой земли, по косичкам нежной зелени над балками, по старому Уж ты думай, моя головушка, думай думу, по продумайся! 1 страница коричневому бурьяну на высоких глинистых шпилях. Мертвым, потускневшим золотом глядит прошлогоднее жнивье, по которому не успел осенью пройти плуг, и вихры старника на пашне торчат, как редкие чалые волосы на изрытом оспой лице.

Голо, однообразно... Но какая ширь кругом, и как волнуется сердце неясными грезами!.. Каким упоением любви звенят эти степные песни!.. А скоро придут нарядные дни, залитые солнцем и всеми красками земли, яркие, бесшабашно-шумные... Зелено-пестрый шепот пойдет зыбью по всей степи, на вечерней заре будет звенеть тонкое ржанье жеребенка и далекая девичья песня, чарующая невыразимой молодой грустью... Прекрасен тогда ты, родной угол, скудный и Уж ты думай, моя головушка, думай думу, по продумайся! 1 страница милый!..

- Но-о, родимая, но-о! Н-но, кормилица! Но, болезная, но!..

Стала. Выбилась из сил. Шумно дышит ноздрями, высоко подымаются выпачканные в навозе бока. Расставила согнутые передние ноги и, как пьяная, качается спереди назад. Вот-вот упадет. Низко держит голову. Черные, безнадежно-грустные, слезящиеся глаза устремлены вперед, миму хозяина, и покорная дума безвыходности, безнадежности написана в них.

- Устала, сердечная? Эх, ты... собачье мясо!.. И жалко глядеть на нее, старую, маломочную, и досадно: время идет, люди работают. Стоять некогда. Мало сработаешь - смеяться будут...

- Ну-ка, родимая, трогай!

Уже медленными, строго рассчитанными шагами ходили они по пашне, спотыкаясь и застревая ногами Уж ты думай, моя головушка, думай думу, по продумайся! 1 страница в бороздах. Никифор покрикивал, посвистывал, брался за постромки, помогал Корсачной. Но было неловко тянуть рядом: часто нога попадала под копыто лошади, и от напряжения уставал скоро - стучали молота в голове и в груди, темнело в глазах, начинал сам шататься, как пьяный. Жидка сила человеческая... Он ли не силач? Он ли не удалой боец? Иной раз, кажется, гору перевернул бы, весь свет вызвал бы на поединок, на кулачный бой - так играет сердце... А вот эта неуклюже сколоченная борона и эти неразбитые комья сильнее его! А сильнее их тощая, старая кобыла, безответная работница, такая жалкая на вид, что, кажется, ткни пальцем Уж ты думай, моя головушка, думай думу, по продумайся! 1 страница - упадет... Давно она одолевает великую, немую мощь этого небольшого взрытого пространства, на котором надо прокружить десятки верст, чтобы после ждать и надеяться.

- Но, болезная, потрогивай! Но-но-но-о, понатужься!..

И опять они кружатся по пашне, враждуя с огрехами, и идут долгие, однообразные часы. Приходят, уходят, медленные, трудные и так схожие друг с другом. Наплывают вереницей, как серые облака, мысли без слов и умирают, смутные, неуловимые. А потом уж и мыслей нет - одно свинцовое чувство усталости и голода...

Потянуло дымком. Вон над балкой вьются бирюзовые клубочки его; варят кашу. Время пообедать, дать отдых лошади.

Никифор выпряг Корсачную и повел в Уж ты думай, моя головушка, думай думу, по продумайся! 1 страница балку. С шумным, свистящим треском поднялись почти из-под ног две куропатки. Чибисок протяжно отозвался у дороги. Бежала внизу вода, чистая, прозрачная еще, снеговая. Длинной цигаркой лежал во впадине, между голыми кустами, потускневший, исчерченный пыльными серыми бороздками сугроб, рыхлый, мокрый, а кругом уже ощетинилась молодая травка, голубели подснежнички на своих нежных, зелено-коричневых стебельках, и развертывались золотые бутоны бузлучков. Стоял пряный запах прелой листвы и первых, распластавшихся по глине, бледных лапок полынка.

Кобыла шумно вздохнула и принялась щипать, с трудом захватывая зубами ощетинившийся зеленый вострячок около ручейка. Никифор обмотал ей уздечку вокруг шеи, сходил за сумкой с провиантом и сел Уж ты думай, моя головушка, думай думу, по продумайся! 1 страница в затишке. Грело солнышко. Тонкие тени от голых веток робким сереньким узором ложились на зелено-пестрый ковер непаханой балки. Тонким, чуть уловимым, нежно жужжащим звоном звенели какие-то крошечные мушки с прозрачными крылышками, весело кружились в свете, нарядные, резво-радостные, легкие, праздничный хоровод свой вели... И тихо гудели ноги от усталости. Тихо кралась, ласково обнимала голову дремота. Так хорошо грело спину солнышко, перед закрывающимися глазами мягко качались волшебные, светлые волны...

- На подножный пустил?

Голос знакомый, где-то близко, над самой головой, сзади, а оглянуться - лень, дремота одолевает.

- Думаешь, поправится?

Тот же голос, но с другой уже Уж ты думай, моя головушка, думай думу, по продумайся! 1 страница стороны. Оглянулся Терпуг - не видать никого. Но как раз не оттуда, куда он глядел, с легким шелестом, теряясь в шелесте пробегавшего мимо ветерка, приблизились шаги.

- Егор!.. Ты меня испужал!

Терпуг приятельским жестом хлопнул с размаху по руке дюжего казака с курчавым белокурым пухом на подбородке.

- Я думал, чужой кто. Вот, мол, в правление за потраву попрет... Нет, свой; сам урядник Рябоконев.

- А боишься, верно? - сказал Рябоконев ленивым голосом.

- Чудное дело! Как же не бояться? Летось на этом самом месте Савелий Губан меня страмотил-страмотил! "Ты безотцовщина! - говорит. - Бродяга, сукин сын, бесхозяйный!" По-всякому... За то за самое, что я кобылу Уж ты думай, моя головушка, думай думу, по продумайся! 1 страница до покосу в балку пустил.

- За то ли? - засмеялся Рябоконев. Он достал кисет из кармана и лениво развертывал его темными, заветренными пальцами.

- Чудное дело! За что же еще? - спросил Терпуг. Но сейчас же засмеялся и покраснел.

- С Уляшкой небось постоял?

- Вот тебе крест! И не видал!.. Рябоконев недоверчиво ухмыльнулся и, занявшись цигаркой, равнодушно заметил:

- Она - ничего, бабочка аккуратная... Только заметь:

Савелий сам любитель к своим снохам поддобриться, других подпускать не уважает...

- Э, ну тебя! Дай-ка бумажки-то... Я, говорю, не твою часть травлю, а свою, что у меня, пая, что ль, нет тут? А ты-то, говорю Уж ты думай, моя головушка, думай думу, по продумайся! 1 страница, косяк лошадей каждую ночь водишь в луг - это хозяйственно? Луг твой, стало быть, а не общественный?.. Ну, тут уж он закипел до конца: и такой ты, и сякой, и непочетчик старшим... бить присучался... Попрыгает-попрыгает так кругом меня, а не вдарит. А то бы я показал ему!..

- Ну, с Савельем равняться, брат, - груба работа! Атаману он друг, загонщикам есть из чего магарыч поставить... и есть за что. А ты за кобылу за свою магарычить небось не станешь?

- Беззубая она... сколько она ухватит тут? За что магарычить-то?..

- То-то...

- Ей пышку мягкую - это бы она уплела... Горе, Егор, работать на такой скотине Уж ты думай, моя головушка, думай думу, по продумайся! 1 страница! Все сердце изболеет... Губаны вон в шесть борон гоняют, ну энти чего-нибудь сработают за день, - а я что?..

- Не тужи. Придет когда-нибудь и наш день.

- Да я не то, чтобы... Как-то не умею я, парень, тужить...

Закурили. Умолкли, пристально следя за колечками знакомо пахнущего дыма, ушли оба в свои мысли, смутные и скользящие.

Близкое и скучно-понятное, печальное и ясное переплеталось в них с далеким и фантастическим, сплошь нарядным, красивым, странно влекущим и безнадежным. За черным, мелким, почти сливающимся переплетом кучерявых яблонок и дубков, на другой стороне' балки, далеко, на самом горизонте, выползали Уж ты думай, моя головушка, думай думу, по продумайся! 1 страница свинцово-серые облака, круглые, как пузатые чайники, а за ними, выше, стояло одно, странное и диковинное, и, как далекое белое пламя, все сияло ярким светом...

- Ну что, прочел? - прервал молчанье Егор Рябоконев. Терпуг вскинул на него глаза. И с усилием встряхнулся от своих мыслей.

- А-а... да... "Ответ синоду"? Прочел... Здорово он их... Лев Николаевич... Здорово!..

Он вдруг вспомнил что-то и порывисто вскочил на ноги.

- А Гарибальди - какой геройский парень! - воскликнул он с восторженно сияющим взглядом: - Кабы нам хоть одного такого!..

- Ничего бы не сделал... Зря пропал бы - и только...

- Ну-ну?..

- Да разве у нас люди?.. Черви ползущие!.. У Никифора Уж ты думай, моя головушка, думай думу, по продумайся! 1 страница сразу упало сердце.

- Да ведь когда побольше за бок-то возьмет, небось и наши взволдыряют? - неуверенно возразил он.

- Перенесут. Все перенесут. В тысячу раз хуже будут жить - будут молчать...

Терпуг подумал и согласился:

- А пожалуй, верно...

Ведь вот у него самого: сердце бунтует против горько-обидного, несправедливого порядка жизни, злоба выросла и жадно ждет выхода из безгласной скудости и тупого смирения, а молчит же он, переносит. А при самом малом удовольствии и совсем забывает, весь с увлечением отдастся беззаботному веселью.

- Что верно, то верно! - грустно повторил он, прислушиваясь к ровному шуму ветра в голых ветвях и монотонному чиликанью какой Уж ты думай, моя головушка, думай думу, по продумайся! 1 страница-то серенькой птички. Наладила она одно коленце: чим... чим... чим-чим-чим... И дальше не шла. Чиликнет, помолчит и опять повторит.

- А Стрелец какой злой, - чтобы уйти от невеселых мыслей, сказал Терпуг, глядя за балку. - Бьет скотину дуром! Цобэ у него не поспевает за цобом, он и лупит... Кабы она словесная была, скотина-то, небось оглянулась бы, сказала бы: сила, мол, не берет.

- Смотрю я на эту жизнь, - медленно, в сердитом раздумье, заговорил Рябоконев, тяжело упираясь локтями в колени, устало согнувшись. - Бегству достойно житье наше... Всуе мутящиеся... Спиной да хребтом - только по-скотинному... И все без толку! Аж уголь Уж ты думай, моя головушка, думай думу, по продумайся! 1 страница горячий наскрозь сердце пройдет! - простонал он, стиснувши зубы, и страстно воскликнул: - Кроты вы, кроты слепые! Копаете кургашки, а свету не видите и видать не хотите! Никто не остановится, никто не крикнет: "Да что, в сам-деле? это жизнь?.." Живут, молчат. Вся голова в язвах, и все сердце исчахло - в писании говорится: бить больше не во что... А молчат!..

Он горько усмехнулся и покачал головой. Терпуг, чувствуя за собой как бы вину в том, что и он молчит, сказал:

- Кабы мне кто объяснил, как сделать, с чего начать, - я бы не подорожил своей жизнью... Я бы вышел на чистое Уж ты думай, моя головушка, думай думу, по продумайся! 1 страница поле!

Потом снял свою старую, промасленную, как блин, артиллерийскую фуражку и, ударивши ею оземь, искренне и горько затужил:

- Эх, почему я не родился в те времена, в старинные!.. Иной раз лежишь, думаешь-думаешь... вся душа аж устремится! Вышел бы на привольное волжское житье!..

Он сжал кулаки и выразительно потряс ими перед собой.

- Сила во мне есть!- прибавил он с наивным хвастовством.

- Силы-то в тебе много, да обработки настоящей не видать, - тоном сожаления возразил Рябокопев. - Невежда я, - помолчав, продолжал он грустным голосом. - Ничем от своих не выделяюсь, ни умом, ни способностями, но вижу: дурно живут у нас! Один только Уж ты думай, моя головушка, думай думу, по продумайся! 1 страница и есть утолительный пластырь душевной боли: книги...

- Ты бы мне еще книжек-то нашел, - сказал Терпуг.

- Что же, можно... Рябоконев встал, потянулся, посмотрел на солнце.

- Пожалуй, время работать, - проговорил он новым озабоченным тоном: - Прощевай, Никиша! Приходи, "Андрея Кожухова" дам тебе... Вот, парепь, книга! - восхищенным голосом прибавил он.

Терпуг опять запряг Корсачную, и опять они медленно и с остановками долго кружились по пашне. Наползли облака к вечеру, ветер стал холоднее. Посыпал немножко дождик. Перестал. Но было хмуро, похоже на сумерки, на унылую элегию старой пустыни. Лишь разливистое трепетание степных пернатых песен не смолкало.

Перед самым закатом выглянуло на Уж ты думай, моя головушка, думай думу, по продумайся! 1 страница минутку солнце, и степь ненадолго оделась в прекрасный багряный наряд. Все вдруг осветилось, стало ярко, необычайно выпукло и близко. И далеко, на самом горизонте, можно было различить масти лошадей, отчетливо перебиравших тонкими ногами, как будто легко, без напряжения, словно шутя, таскавших бороны. Казачка, верхом на рыжем коне, гнала быков в балку, к водопою. Пела песню. И было какое-то особенное обаяние в этом одиноком молодом голосе, который так сладко тужил и грустил о смутном счастье, манящем сердце несбыточными грезами. И так хотелось слушать эти жалобы, откликнуться им. Хотелось крикнуть издали певице что-нибудь дружеское, ласковое, остроумно-веселое, как кричат вон те казаки Уж ты думай, моя головушка, думай думу, по продумайся! 1 страница, которые переезжают балку. Они смеются, шлют ей вслед свои крепкие шутки, а она едет, не оглядываясь, и, изредка обрывая песню, отвечает им с задорной, милой бойкостью, и долго мягкая, мечтательная улыбка не сходит с лица тех, кто слышит ее.

Образ женщины наполнил сердце Терпуга радостным волнением, сразу прогнал усталость и всецело овладел мечтами. Он выпрямился, подобрался, выпятил грудь, и все казалось ему, что она непременно должна видеть его и смотрит именно в его сторону.

Ночь надвинулась. Огоньки задрожали по степи. Умерли звуки. Черная, огромная, загадочно безмолвная лежала равнина. Развел и Терпуг огонек. Вбил колышки, повесил казан Уж ты думай, моя головушка, думай думу, по продумайся! 1 страница с пшеном, И сладко мечталось в этой черной, усталой тишине. Проходили вереницей всякие мысли: и о работе, и о тех людях, перед которыми преклонялся Егор Рябоконев, и о хорошем будущем, и больше всего о женщине. Сквозь ветви паклена, у которого варилась каша, Никифор поглядывал в ту сторону, где слышалась час тому назад песня, и ему все казалось, что вот-вот опять зазвенит и польется призывный голос певицы. Он хорошо знал ее: Ульяна Губанова. Муж ее ушел в полк вместе с Родионом, его братом.

Когда по ветвям пробегал ветерок, огонек у них на стану вытягивался в длинный язык, точно следил, не уйдет ли Уж ты думай, моя головушка, думай думу, по продумайся! 1 страница куда Терпуг. А то необычайно быстро прыгал к дороге и назад, перескакивал черные полосы, забегал сбоку, точно кто с фонарем в руках спешил на переем. Ложился ветерок - останавливался и он... дрожал, приятельски мигал и манил к себе...

II.

В свежие апрельские сумерки закуталась станица. Слились в одну смутную, длинную полосу выбеленные стены хаток, а черные крыши четко рисовались на розовом стекле догорающей зари. В воздухе, влажном и звонком, в невидимой, холодной высоте, прозвенел тревожно-быстрый крик диких гусей, пролетевших над станицей туда, где мутными зеркалами застыли среди перелесков разлившиеся по лугу озера. Прозвучали на мгновение зыбким серебром недосягаемые Уж ты думай, моя головушка, думай думу, по продумайся! 1 страница голоса дикого простора, изумили насторожившийся слух и растаяли, как след скатившейся звезды.

Согретая за день земля дышала влажным теплом, запахом старого подсыхающего навозца и клейким ароматом первой молодой зелени. Под синей фатой надвигающейся ночи все знакомое, примелькавшееся взгляду, не нарядное, серенькое, даже убогое, вдруг спрятало привычные черты, стало новым, диковинным и странно-красивым. И кто-то беззвучный и легкий бродил в потемневших садиках, в голых, сквозистых ветвях, в вишневых кустах, чуть запушенных первым пухом, клейким весенним пухом. И загадочно-прекрасна была смутная водянистая синева вечернего неба с двумя ласково мигающими звездочками, и таинственно незнакомы стали люди, запрудившие шумными Уж ты думай, моя головушка, думай думу, по продумайся! 1 страница группами перекресток...

Так радостно-любопытно было в беспорядочном движении и тесноте толкаться, намеренно жать и цеплять друг друга. Присматриваться, заглядывать в лица. Так близко, удивительно, так странно и весело... Быстрый, задорным блеском блеснувший взгляд скользнет навстречу, скрестится, спросит... улыбнется дразнящим намеком, и уже нет его, исчез. Звонким серебром раскололся и прозвенел девичий смех. Вслед за мгновенным шелестом и запахом скользнувшего платья понеслось сладкое любопытство, но уже далеко она, проворная легкая фигура! И взволнованная память, все еще прислушиваясь к возбуждающему прикосновению молодой груди, силится удержать и угадать неуловимо мелькнувшие очертания молодого лица.

Дрожит и ждет сердце. Вот-вот кто-то Уж ты думай, моя головушка, думай думу, по продумайся! 1 страница подойдет, встретится. Будет так... Тепло и нежно коснутся руки. У старого прясла, среди беззаботно-шумной, погруженной в свое веселье толпы, можно шуткой сжать в объятиях слабо сопротивляющееся, гибкое тело, ощущать теплую упругость груди, смеяться и слушать быстрый, жаркий шепот неверных обещаний и колеблющегося отказа.

От сладких предчувствий дрожит сердце. Сердце поет разливистую, призывную песнь, ищет, ждет. Вот-вот кто-то должен подойти, ласково коснуться плеча, приветливым смешком-шепотом спросить:

- Никишка, ты?

Да, это он - Никишка Терпуг, песенник, удалой боец и забубенная голова. Улица и песни - его радость. Его стихия - кулачный бой. Тут он - артист, щеголь, герой, подкупающий даже противников смелостью Уж ты думай, моя головушка, думай думу, по продумайся! 1 страница мгновенного натиска, ловкостью удара, красотою и благородством приемов. Именно - благородством, доступным только истинной силе и отваге. Рядовые бойцы кидаются обыкновенно с расчетном, взвесивши силы своей и противной стороны, бьют с хитрецой, с коварством, с сердцем. Иной не побрезгует ударить "с крыла". Другие не стыдятся под шумок и лежачим попользоваться... как будто нечаянно.

Настоящий боец никогда до этого не унизится. Никогда не станет высматривать, заходить сбоку. Никогда не спросит, сколько пришло их и сколько наших? Нет. Грудью вперед - дай бойца!.. Держись!.. Весь на виду, гордый, смелый, не уклоняющийся от ударов...

О, красота и упоение боя, очарование риска, бешено-стремительного движения, восхитительный Уж ты думай, моя головушка, думай думу, по продумайся! 1 страница разгул силы и удали!.. Невинное тщеславие и радость бойца перед изумленными и венчающими молчаливой хвалой женскими взорами! Сколько синяков износил Терпуг ради вас!..

Вон стоят они, две темные, живые стены, - одна против другой. Выжидают. Высматривают друг друга, пробуют. По временам колыхнутся, сдвинутся. Шумно и гулко смешаются, рассыплются... Короткая, быстро обрывающаяся стычка одиночных бойцов, но не бой. Настоящий бой вспыхнет - зрители не затолпятся, как сейчас, не будут напирать и стеснять бойцов. Поспешно и опасливо отбегут в стороны и будут мчаться лишь на флангах боя с бестолковым, поощряющим криком.


documentanveexl.html
documentanvemht.html
documentanvetsb.html
documentanvfbcj.html
documentanvfimr.html
Документ Уж ты думай, моя головушка, думай думу, по продумайся! 1 страница